Я шла по дороге, не зная куда,
И вечер спускался на плечи.
И звёзды зажглись, как будто всегда
Там были.. и ждали встречи.

Я думала о том, что прошло,
О том, что ещё не случилось.
И сердце, уставшее от всего,
Вдруг тихо и сладко забилось.

Я поняла.. не важно, куда я иду,
И сколько ещё до рассвета.
Пока я дышу, пока я живу,
Дорога уже победа.

В каждом дне есть тихая дверца,
За которой свет и покой.
Иногда её держит сердце,
Иногда открывает рукой.

Ты иди потихоньку, слушай,
Как шумит за окном листва.
Это мир, ненавязчиво лучший,
Говорит тебе все слова.

Не спеши переплыть все реки,
Не старайся объять весь свет.
Есть мгновенья, как будто веки,
Что важнее десятков лет.

И когда ты устанешь очень,
И захочешь всё отпустить,
Вспомни.. утро приходит ночью,
Чтобы снова тебя простить.

Пусть за окном метель поёт,
Пусть стужа точит провода.
Твоё тепло во мне живёт,
И с ним не страшно никогда.

Пусть дни бегут, стирая след,
Пусть ночь длинна, как сто дорог.
В тебе я вижу тот рассвет,
Который выдумать не мог.

Ещё не вечер. Ещё горит
на краю неба тонкая полоска света.
Ещё можно всё изменить,
ещё можно стать кем-то,
кем ты боялся быть.

Ещё не поздно позвонить,
сказать «прости»,
сказать «люблю»,
сказать «я здесь».

Ещё не всё потеряно,
пока в груди теплится
этот маленький, упрямый огонь.

Он не спрашивает, веришь ли ты.
Он просто горит.

Ещё дрожит на листьях свет,
Ещё тепло в пустых садах.
И я шепчу тебе «привет»
В холодных утренних годах.

Дожди сотрут следы дорог,
Туман укроет города.
Но я храню твой тихий вздох,
Как в темноте звезда.

Пускай летят за днями дни,
Пускай шумят ветра.
Мы всё равно с тобой одни
На целом свете до утра.

Тишина в пустой квартире.
Хлопнет дверь и снова мрак.
Где-то там, в чужом эфире,
Догорает старый знак.

Шёпот...Сгинь.. И крик...Останься...
Рвётся нить. Дрожит стекло.
Так легко в чужом пространстве
Потерять своё тепло.

Сжечь мосты и не согреться.
Замести следы и не дышать.
Только б выжить. Только б деться.
Только б больше не искать.

Просьба брошена в пустоту.
Шёпот...Сгинь... И вздох... Побудь...
Догорает на мосту
Этот бесконечный путь.

я стена, а ты обои.
клеишь меня, но криво.
я терплю, а ты не стоишь
и этого, кажется, мига.

ты сквозняк, а я окно.
закрываюсь, а ты ломишься в щели.
говоришь, что со мной тепло,
а сам выстужаешь недели.

я провод, а ты напряжение.
искрит, но я держу ток.
ты просишь меня быть тише,
а я выгораю в песок.

ты черновик, я чистая.
пишешь, стираешь, снова.
я не просила правды,
но ты повторяешь слово.

а слово как ржавый гвоздь.
вбил и забыл.
я гость, который не в гости.
я тот, кто тебя не спас.

нет смысла.
я прошу тебя просто исчезни.
выключи свет в моей голове.
забери свои провода.
не лечи меня. не буди.

и останься.
побудь со мной.
здесь.
пока я еще жив.

Над городом чёрное солнце взошло,
И золото дня превратилось в стекло.
По крышам стекала густая смола,
И тень от луны до земли доросла.

В пустых переулках дремала зола,
Под кожей домов проступала мгла.
На ржавых карнизах дрожала вода,
И время текло, не оставив следа.

Разломы дорог уходили во тьму,
Как трещины памяти к чьему-то дому.
Под ними, в безмолвии древних пластов,
Спали миллионы забытых следов.

На чёрном стекле проступала заря,
Но красное небо не грело огня.
И город, лишённый и имени, сна,
Хранил под руинами сердце без дна.

Там корни впивались в холодную медь,
Там училась земля не просить, а терпеть.
Там камень рождался из крови и льда,
Там смерть оставалась собой навсегда.

И только под самой глубокой стеной,
Где мёртвый гранит становился землёй,
Едва различимый, почти неземной,
Пульсировал свет под холодной корой.

Он медленно рос, раздвигая гранит,
Не зная, зачем этот мир ещё спит.
Он рвал тишину, прорастая сквозь тлен,
Становясь тяжелее разрушенных стен.

И вот над руинами вспыхнул рассвет,
Рассыпался пепел, исчезнувший след.
Вздохнули дома, зазвенела вода,
И чёрное солнце исчезло тогда.

Но вместе с последним осколком ночным
Исчезли и город, и камень, и дым.
Осталось лишь поле, пустое, как сон,
И маленький мальчик, сидящий на нём.

В ладонях он бережно сжал чернозём,
Где что-то живое пробилось тайком.
Он вырвал росток и, смеясь, закопал.

А после впервые себя потерял.

Мы учимся терять, не умирать,
Учимся после боли снова верить,
Учимся тех, кто дорог, отпускать,
Хотя душа ещё не может мерить

Ни глубину оставленной беды,
Ни тяжесть слов, которых не сказали,
Ни расстояний долгие следы,
Ни тех, кого однажды потеряли.

Мы часто прячем сердце за броней,
Чтоб никому не показать тревогу,
И возвращаемся ночной порой
В свои воспоминания понемногу.

Там детство дышит запахом дождя,
Там чей-то голос слышится знакомый,
Там мы ещё не знали, что нельзя
Вернуть назад ушедшее из дома.

Мы взрослыми становимся не вдруг,
Не по годам, не по чужим советам.
А просто понимаем каждый друг
Когда-нибудь становится секретом.

И каждый шрам, оставленный судьбой,
Уже не кажется таким ужасным,
Когда ты понимаешь.. за тобой
Есть кто-то, кому тоже было страшно.

Не нужно миру вечного следа,
Не нужно славы, памятников, даты.
Достаточно, чтоб чья-то жизнь тогда
Стала немного светлее, чем была когда-то.

Она сорвала гранат и мир застыл,
Как будто день забыл дорогу к свету.
Подземный мрак её навек укрыл,
Зашив весну в холодную планету.

Ещё хранил на коже тёплый след
Садов, где солнце золотило косы,
Но с каждым шагом исчезал рассвет,
И снег ложился на сухие розы.

Подземный мир дышал в её груди,
Там чёрные реки текли без возврата,
И мёртвые тени стояли впереди,
Как память, лишённая имени когда-то.

Шесть зёрен граната на тонких губах,
Шесть месяцев ночи, шесть месяцев света,
И смерть оставляла на белых руках
Невидимый след своего амулета.

Когда возвращалась она на простор,
Земля расцветала от первого взгляда,
Но осень уже пряталась между травой,
Как тень под венком молодой Персефоны.

Она больше не стала той девочкой той,
Что прежде смеялась среди кипарисов.
В ней пела весна, но за каждой весной
Дыхание мёртвого мира зависло.

И каждый её возвращённый рассвет
Нёс память о царстве без солнца и птиц..
О том, что у жизни обратного нет,
Когда часть души уже выбрала вниз.

Так богиня весны становилась иной,
С двумя временами в едином дыхании
Наполовину свет, наполовину тьма,
Наполовину жизнь, наполовину изгнание.

Я не просила ни огня,
Ни возвращенья, ни прощенья.
Я просто шла, не зная дня,
Сквозь каменные повторенья.

Он шёл вперёд. Он пел. И тьма
Внимала, стынуть не желая.
Я шла за ним, почти нема,
Себя на шаг не приближая.

А если он оборотился
Не упрекаю, не корю.
Так, значит, голос мой разбился
О ту же самую зарю.

И я осталась. И молчу.
И только тень моя у входа
Стоит, как будто я хочу
Ещё хоть миг дышать свободой.

Не плачь, Орфей. Ты сделал всё,
Что смертный сделать был обязан.
А я... я снова тень. И всё.
И свет не мой. И я не связана.

В сердце Галактики чёрный алтарь,
Тьма, что сгибает пространство и свет.
Звёзды кружат, как земной календарь,
Тысячи лет и ни звука в ответ.

Там, за порогом событий, молчит
Время, свернувшись в тугую спираль.
Кто-то, быть может, к нам в гости летит,
Кто-то теряет родную печаль.

Где-то у красного карлика, в тени,
Плещется океан, дышит листва.
Мы не одни? Или всё же одни..
В этой бездонной ночи естества?

Я поднимаю ладонь к небесам..
Пыль на руке это звёздная пыль.
Вечность прошла по моим волосам,
Чтобы однажды родилась быль.

Мы продолженье погасших светил,
Мы их дыханье, их поздний рассвет.
Космос в нас плачет, смеётся и ждёт,
Ищет в зрачках ускользающий свет.

В зеркальной глади лик святой,
Но глубже зверь, и птица, и трава.
Всё хочет жить под той же синевой,
Всё ищет свет, и счастья, и тепла.

Не причиняй ни боли, ни утрат,
Не прерывай дыханья тонкий звон.
Вглядись.. в глазах у всех один закат,
Одна мольба, один безмолвный стон.

Познай себя не только в человеке,
Но в каждой мошке, в каждом муравье.
Пусть доброта, как тихие реки,
Соединит всё сущее в тебе.

Средь шума дней, средь суеты людской,
Где каждый шаг как будто бой с судьбой,
Есть тихий свет, что в глубине храним,
Он теплится, хоть мир объят был тьмой.

Не тот силен, кто громче всех кричит,
Не тот, кто злом на зло ответ спешит.
Сильнее тот, кто, пережив ненастье,
В душе огонь надежды сохранит.

Упасть.. не стыд. Стыд больше не вставать.
Разбитым быть не значит перестать.
Из трещин этих, как из ран рассвета,
Умеет дух свой путь к свободе рвать.

И если мир вдруг рушится вокруг,
И если другом стал внезапно враг,
Ты не ищи спасенья в крике гневном
Найди в себе тот неподвижный стержень,
Что тише вод и тверже, чем гранит.

Пройди сквозь боль. Пройди сквозь ложь и страх.
Оставь свой след на этих берегах.
Ведь красота не в легкости паренья,
А в том, как ты держал свой крест в руках.

Я не спала шесть суток. Мне не спится.
Врач говорит: «Держитесь». Я держусь.
А за окном чужая Русь дымится,
И дождь идёт. И я не молюсь.

Я не молюсь. Я разучилась. Бог
Давно оглох. Иль умер. Всё равно.
Я слышу только, как хрипит поток
В его груди. И это не кино.

Ты обещал, что мы уедем в май.
Ты обещал, что будет тихий дом.
Теперь молчи. И взглядом не пытай
Меня вернуть. Мы больше не вдвоём.

Монитор пискнет. И наступит тьма.
Я не заплачу. Я не закричу.
Я просто выйду. В коридор. Сама.
И сигарету у окна скручу.

А после в морг. Опознавать. И всё.
И подписей десяток. И домой.
И там его рубашка. И бельё.
И чашка. И на чашке оттиск мой.

Я не хочу ни памяти, ни слёз.
Я не хочу ни «завтра», ни «вчера».
Я просто знаю, он меня не спас.
И мне его не воскресить. Пора.

Я не прошу ни встречи, ни прощенья,
И ты письма в камине не сожги.
Сегодня город мой как наважденье,
Где мы с тобой друг другу не враги.

Здесь небо низко стелется над крышей,
И ветер гонит сор по мостовой.
Я голос твой почти уже не слышу,
Он стал водой, замерзшей под Невой.

Ты говорил, что я как зимний вечер,
Что в тишине моей легко пропасть.
Но я несла свой крест тебе навстречу,
Чтобы однажды на порог упасть.

Не плачь. Я не люблю, когда при людях
Твоя щека становится мокрей,
Чем оттепель в неузнанном апреле
На черных водах северных степей.

Мы разошлись, как в комнате две тени,
Что занавеска делит пополам.
И если я молчу то оттого лишь,
Что имя называть не стоит нам.

Оставь меня. Я справлюсь. Я сумею
Дожить до первой оттепели лет.
Моя душа, как этот снег, не греет,
Но и не тает. Так проходит век.

Там, где страх стелил простыни,
я раскинул свой стан.
Каждый демон, что выл в моём имени,
стал кирпичиком в храм.

Я кормил их своей бессонницей,
я поил их виной с виска.
И теперь эта тьма коронится
в золотые мои войска.

Мы не просим пощады у зеркала,
мы не шепчем молитв в пустоту.
Моя армия тени померклые,
моя воля им всем по росту.

Отдал полностью, без остаточных
"а хотел бы назад, прости",
И теперь среди бесов в заплатках я
тот, кто учит их всех расти.

Выдыхай этот страх, как порох,
заряжай им пустой патрон.
Тот, кто принял себя в упрёках,
навсегда в эту тьму влюблён.

Так гори, моя свита нервная,
так пляши, мой кромешный бал.
Я не падал я падал первым,
чтобы каждый из вас восстал.

Гора не плачет. Камень слёз не просит.
Но помнит каждый след, что стёрся с троп.
Здесь ветер не слова по свету носит
Он бережёт молчание веков.

Здесь каждый склон пропитан чьей-то верой,
Здесь каждый родник помнит имена.
И тишина бывает громче грома,
Когда в неё вселяется война.

Не вырвать память, словно лист осенний,
Не сжечь огонь, живущий в глубине.
Пока жива любовь хотя бы в сердце,
Не победить её на всей земле.

И сколько б ни менялись в мире карты,
Ни рушились границы и мосты,
Есть то, чего не измеряют властью,
Цена земли, где похоронен ты.

Когда-нибудь над древними горами
Опять взойдёт спокойная заря.
И люди будут помнить не о битвах
А о цене,
Которой платит

Родина.

Я каждый день выхожу на битву,
Где нет ни знамён, ни чужих солдат.
Мой самый опасный противник внутри,
Он знает, куда наносить удар.

Он помнит ошибки, считает потери,
Хранит мои слабости вместо наград.
Он тихо стучится закрытой дверью
И шепчет: "Ты снова свернул не туда"

Я строил стены из гордости, боли,
Из слов, что боялся кому-то сказать.
Но стены мои оказались тюрьмой
В них проще исчезнуть, чем дальше дышать.

Я падал не раз, поднимался упрямо,
Терял то, что клялся навеки хранить.
И понял одно: иногда наша драма
Не в том, чтобы выжить.

А в том, чтобы жить.

Пусть внутри ещё гром, пусть душа ещё стонет,
Пусть прошлое тянет холодной рукой.
Я не стану тем, кого сам ненавижу.
Я выиграю битву.

С самим собой.

Молчание вовсе не признак покоя,
Оно тяжелее свинцовой плиты.
Под ним погибают без выстрелов люди,
Сжигая последние крохи мечты.

Не тот самый враг, что кричит и смеётся,
Опасен бывает в холодной борьбе.
Страшнее тот взгляд, что однажды упрётся
И молча пройдёт, будто нет тебя здесь.

Мы строим из памяти старые храмы,
Но время приходит без стука в дома.
И всё, что казалось навеки незримым,
Однажды съедает слепая зима.

Мы поздно звоним, слишком редко прощаем,
Стесняемся важное вслух говорить.
А после ночами себя убеждаем,
Что можно обратно хоть что-то прожить.

Но время не знает ни жалости, ни веры.
Оно не торгуется. Не отдаёт.
И самое страшное в жизни, наверно,
Не смерть.

А то, что никто тебя больше не ждёт.

Я видела, как ломаются не кости, а люди.
Без крика. Без крови. Почти незаметно.
Сначала они перестают спорить с судьбой,
Потом с собой.
А после вообще перестают.

Самое страшное не смерть.
Самое страшное однажды проснуться
И понять,
Что внутри больше никто не живёт.

Не осталось ни ненависти, ни любви,
Ни желания мстить, ни желания простить.
Только холод,
Который не чувствуется кожей.
Он живёт глубже.
Там, где когда-то было сердце.

Люди боятся темноты.
Но темнота никогда не приходила ко мне.
Она просто однажды
Оказалась внутри
И назвала себя домом.

Если однажды увидишь человека,
Который слишком спокойно улыбается,
Не спеши завидовать.
Иногда это не сила.

Иногда это последние руины,
Которые уже нечему разрушать.

Ты уйдёшь
в тишину,
в никуда,
в переулок сквозной.
Я останусь
на выцветшем фото,
на смятом билете.
Ты научишься жить,
не считая любовь виной,
я кричать в пустоту,
что мы были одни на свете.

Мне бы выжечь тебя
из груди,
словно клейма с рабов,
мне бы вытравить привкус
твоих запоздалых признаний.
Но ты вьёшься во мне,
как змея
без углов и гробов,
как струна,
что звенит
даже в мёртвом своём состоянии.

Я не выпил тебя
ты ушла,
как глоток на рассвете,
я не выдышал,
не докричал,
не донёс до виска.
Ты теперь
пароход,
что отчалил
в столетье,
а я
портовый краб,
перемолотый в жерновах песка.

Что ж
иди,
улыбайся,
разменивай жизнь на открытки,
посылай меня к чёрту,
к любовницам,
в омут,
ко дну.
У меня от тебя
только строчки,
как иглы,
как нитки,
которыми сшил
я себя
с тем, чего не верну.

Так живи
без меня,
но во мне,
как заноза под ногтем.
Так дыши,
словно выстрел
в затылок глухому рассвету.
Я тебя не забуду,
я вытравлю,
высушу,
сдохну,
но останусь навеки
тем самым,
кто так и не спетый.

Когда свинцовый час Сатурна настаёт,
И стрелки на часах сливаются в распятье,
С небес сочится ртуть, и тяжкий небосвод
Сжимает грудь земли в железные объятья.

Прекрасен чёрный воск, стекающий с виска
Тех ангелов, что спят, уткнувшись в грязь лицом.
Их крылья решето, их речи шелуха,
Их вера стала лишь блестящим мертвецом.

Ступай же, путник, прочь, вдоль вымерших куртин,
Где лютик-людоед томится о нектаре,
И знай: любой цветок здесь только господин
Безвыходной тоски на каменном пожаре.

Там, в тишине сырой, под рваным плащом,
Где ворон пьёт вино из чаши черепашьей,
Я сам себя встречал со скрученным плющом
В глазницах, что давно не видели дня краше.

И пил настой цикуты золотой,
Благословляя гниль, пронзившую коренья,
И становился вечной немотой,
Обретший наконец успокоенье.

Под куполом, где свет померк давно,
Где звездная крапива не цветет,
Слепое время точит полотно,
И кровью черной ягод никнет лед.

Здесь бабочки как траурный конверт,
Приколотый к изнанке тишины.
И каждый вздох чужой оплывший след,
Упавший в снег с оборотной луны.

Прекрасна осень в рубище больниц,
Где вместо слёз застывший скипидар,
Где тени складывают крылья ниц,
Приняв хитин за бальный будуар.

Я выпью мрак из скошенного рта
Той лилии, что душит высота.
И станет весть черна и разлита,
Как бархат, в коем дремлет пустота.

Луна, как жёлтый лик слепого скрипача,
Дрожит над мостовой, залитой лунным лаком,
И каждая свеча сгорает просто так,
Забытая навек в обители чердачной.
Стекает тишина по клавишам рояля,
Расстроенным давно, как нервы перед срывом,
И кошка чёрная, невидимая в залах,
Глядит в мои глаза недобрым переливом.

В бокале плещет ночь, разбавленная ядом
Воспоминаний тех, что стали горькой былью,
И кажется весь мир пропитан листопадом
С тех пор, как мы в аду беспомощно остыли.
Ни этики, ни слов, ни тёплого участья
Лишь маятника звон, дробящий миг на доли,
И прошлое, звеня, рассыпалось на части,
Как зеркало в руке печальной королевы.

Там за окном туман, как саван гробовой,
Окутал фонари бинтами из молчанья,
И кто-то, как и я, с больною головой,
Бредёт по мостовой без цели и названья.
Но рифма, словно яд, густеет на губах,
Она спасёт меня, залечит, изувечит...
И в этих сумерках, где каждый звук пропах
Землёй и вечностью, никто не обеспечен.

Я спичка, что чиркнула о небо
и выжгла в нём дыру величиной в ночь.
В той дыре Бог, но он ещё неведом,
он только замысел, которому невмочь
вместиться в череп, бедный и горящий.
Я раздаю себя, как серебро,
но серебро моё из воска. Спящий
проснётся пеплом. Я сгорю в метро,
в такси, в постели, в луже алкоголя.
Я вспышка, для которой нету роли.

Мир разломился, как сухарь в руке,
и крошки сыплются в глаза и уши.
Я слышу птиц, поющих на песке
о том, что я нарушил, струсил, струсил.
Предметы смотрят пристально и зло.
Вода в стакане помнит мои тайны.
Я путаю добро и ремесло,
я путаю сигнал и случайный
скрип половиц. Я страх. Я код. Я нож,
воткнутый в сон, из которого не вынешь.
Я шёпот, превращающийся в дрожь.
Я мир, который ты уже не примешь.

Оставь мне дом, где времени отвес
Не выровнял покатые пороги,
Где половиц певучие эклоги
Скрипят в ответ на поступь из-за лес,
Где стрелки встали, и оконный крест
Лежит на книге пыльной и убогой,
Где пахнет мятой, яблоком, тревогой
И будущим, которому воскрес
Не нужен, ибо нет ему могилы.
Оставь мне дом, где вещи смотрят с тыла
На нас, живущих только полчаса.
Я в нём забытою свечой истаю,
Услышав, как по самому по краю
Ступают чьи-то вечные глаза.

Подними глаза, там нет больше крови,
Только неба льняная гладь,
Только облака, словно тихие повести,
Что не страшно перелистать.

Подними глаза, на ресницах высохли
Следы от вчерашних гроз.
Видишь, звезды белые, чистые выросли
Из пепла пролитых слёз.

Здесь, внизу, ещё тени мечутся,
Здесь ещё не погасли угли,
Но подними глаза, легче дышится,
Если свет над собой нашли.

Там, в зените, бездонно-синее,
Ни кровинки, ни ржавых рек.
Это небо тебя не покинет, и
Я с тобой. Опусти. Навек.

Если б я знала, где края моей раны
Там, где кончаюсь я и начинается боль,
Я бы заштопала край золотой канвой,
Вышила б молча речную гладь и туманы.

Я бы иглу, как луч, сквозь себя продела,
Стягивая края, но не рвётся, а гнётся.
Только моя беда в том, что не имеет тела
Эта дыра, и она изнутри смеётся.

Спасибо, что во мне молчит война,
не рвётся в речь осколочная злоба,
что не разит без повода она,
не предаёт под видом высшей пробы.
Спасибо, что животные мои
не те, кого я глажу по привычке,
а те, с кем мы на равных у земли
снимаем с лап колючки-невелички.

За то, что тротуар под каблуком
не превращаю в свалку и насмешку,
не делаю из сплетни колыбель,
не вытираю ноги о чужую спешку.
Я не сужу, не меряю на глаз
чужое сердце мерою своею,
и благодарна, что не в первый раз
я слабого прикрыть собой умею.

1.

Ни свечи, ни креста, ни порога
Только полночь, чернее угля.
Я шепчу тебе вместо пролога:
"Отпускаю тебя".
Отпускаю по ржавым протокам,
Где кувшинки мертвы и желты,
Где ни ангелам, ни пророкам
Не растят уже больше цветы.

2.

Помню руки твои ледяные,
Словно корни продрогшей сосны.
Помню очи твои смоляные
Две продольные раны-канавы
На лице у продрогшей страны.
Мы делились последнею коркой,
Запивали горчайшей водой,
А теперь ты уходишь, и горько,
Что никто не кричит: "Постой!"

3.

Этот ветер не воет, он стонет,
Пробираясь сквозь прутья оград.
Это время, как загнанный коник,
Тащит вдаль погребальный снаряд.
Оловянные слёзы на жести,
Да вороны над чёрной рекой…
Мы с тобою уже не воскреснем,
Даже если воскреснет другой.

4.

Я не буду просить у распятья
Ни тепла, ни глотка, ни огня.
Я сложил твоё белое платье
В чемодан, где не стало меня.
Я сложил твои письма и косы
В чёрный ящик без дна и без крыш,
И теперь даже в самые росы
Ничего, кроме тлена, не зришь.

5.

А назавтра земля без ответа,
Без молитвы, без труб, без знамён.
Отгорело багровое лето,
Догорает лазурный аммон.
Кто там помнит тебя? Кто оплачет?
Кто затянет "Со святыми упокой"?
Только дождик по-нищенски плачет
Над твоей неродной конурой.

6.

Спи спокойно. Ни света, ни лада,
Ни престола, ни чаши, ни риз.
Только чёрная-чёрная Лета
Льётся вниз.
Не прощаюсь, я сам не воскресну,
Я не в силах прощать и просить.
Только будет бездонная бездна
Нас носить.

Я тишина, что прячется в звуке,
Я отраженье луны на воде.
Мягкие, тёплые, добрые руки
Мира касаются сердца везде.

Всё, что мне нужно, уже существует
Воздух, дыхание, этот рассвет.
Вечность во мне тихо-тихо ликует,
Шепчет: "Ты есть, и тебя больше нет"

Я отпускаю. Я просто сияю.
Я наполняюсь и льюсь через край.
Я ничего уже не понимаю,
Кроме того, что внутри меня рай.

Вдох благодарность. Выдох свобода.
В ритме прибоя танцует душа.
Я принимаю любую погоду,
Я никуда не спешу, не спеша.

Всё, что случится, случится красиво.
Всё, что уйдёт, улыбнётся вослед.
Я это свет, что течёт терпеливо
Тысячи, тысячи, тысячи лет.

Я девочка, что носит в сердце птицу,
Но не поющую, а рвущуюся вон.
Когда рассвет стучится в ресницы,
Мне кажется, что это страшный сон
Сейчас начнётся в явь… и я не справлюсь.
Но тихо прошепчу, сжимая пальцы:
"Ты здесь, ты дышишь. Выдох. Тишина.
Ты можешь просто быть. Ты не одна".

Осыпался сентябрь во мгле,
Гниют под окнами цветы.
Ничьих следов на мокрой земле,
И в доме только я и ты.
Точнее, я и пустота,
Где раньше был твой силуэт.
Смотрю, как гаснет темнота,
Которой через много лет
Меня укроют с головой.
Пока же я ещё дышу
Считаю капли за стеной
И память, как свечу, тушу.

Ты не вернёшься. Это факт,
Такой же твёрдый, как гранит.
И сердце, словно старый тракт,
По которому больше не звенит
Ничья телега, ничья речь.
Лишь ветер гонит сухостой.
Я не могу тебя сберечь
Ни в мыслях, ни в земле сырой.
И страшно то, что день за днём
Я привыкаю к тишине,
Гнию, как яблоко живьём,
В своём уютном, тёплом дне.

Прости, что я ещё живу,
Что пью и ем, что вижу свет.
Я словно вмёрзшая в траву
Слепая птица. Смысла нет,
Но инстинкт требует тепла.
И я тянусь к чужой руке,
Хотя душа уже сгнила
Вот тут, на левой стороне.
А ты лежи. А дождь идёт.
И ничего не исправить нам.
Так замыкается в кольцо
Любовь, приравненная к льдам.

Давай посидим на крыльце.
Смотри, как догорает вечер.
Совсем по-домашнему, в клетчатой
рубашке,
Он гладит нам плечи.

В ладонях горячий чай,
В траве засыпают пчёлы.
И мир никакая не тайна,
А просто большой и весёлый.

И я не прошу у неба
Ни звёзд, ни большой дороги.
Мне нужно совсем немного:
Чтоб ты улыбался,
чтобы
Вот так, без причин и мыслей,
Смотреть, как густеют тени,
И чувствовать возле локтя
Тепло твоих прикосновений.

Когда спускается с вершин
закат, пропитанный огнём,
Армения не спит в тиши
она поёт о всём былом.

Поёт о том, как в толще лет,
в объятьях глины и жары,
рождался букв священный свет,
как прорастали хачкары.

Здесь каждый камень не гранит,
а сон, застывший на века,
и абрикосовый зенит
стекает соком в облака.

На склонах, где ласкает взор
Севан в оправе синевы,
танцует ветер до сих пор
среди нагретой муравы.

И пахнет мёдом, и вином,
и свежей сдобой из печи,
и кажется, что каждый дом
тебе лучами поручи

сберечь тепло, принять как весть
от тех, кто жил и кто любил,
кому хватило сил расцвесть
на стыке каменных ветрил.

Здесь старцы помнят вкус земли,
а дети знают цвет добра,
и гранатовые корабли
плывут по руслам серебра.

Дудук поёт и тает грусть,
как воск от вечного огня,
и я к груди твоей прижмусь,
Армения, прими меня.

Пусть мир жесток, пусть путь тернист
пока горит в тебе очаг,
пока струится чистый лист
сквозь пальцы, превращаясь в шаг,

ты будешь жить, и цвесть, и петь,
и обнимать своих сирот,
и абрикосовую медь
дарить тому, кто здесь уснёт.

И я усну в твоих садах,
где время мёд, а свет туфов,
и пронесу в своих годах
твой тихий зов, твой вечный кров.

Я по нитке луны вышиваю твой след
Он теряется в белой золе.
Ты ушла в тишину, ты растаяла в свет,
Растворилась в холодной земле.

Ты прости мне слова, я их бросила в ночь,
Словно камни в глухую воду.
Я ведь просто хотела тебе помочь,
Просто жаждала дать свободу.
А теперь, когда ветер стихает к утру,
И туман обнимает сад,
Я с надеждою светлой тебе прошепчу
В невесомый небесный плат:

– Прости меня, мама, за горечь и страх,
За непрожитый вместе рассвет.
Я прощаю тебя на семи ветрах,
Где обиды растаял след.
И когда надо мной заскрипят журавли,
Унося это небо к краю,
Я скажу, растворяясь в дыханье земли:
– Прости… И я тебя прощаю.

В твоём имени острый дым,
В моём имени только пепел.
Мы горели с тобой одним,
Я горел, а ты просто светишь.

Ты уходишь, и я зима,
Ты приходишь, и я взрываюсь.
Ты святая, пока сама,
Я святой, пока притворяюсь.

Научи меня не любить,
Я не выучил этот навык.
Научи меня просто быть,
А не падать в тебя, как в пропасть.

Твои губы обет и яд,
Твои руки петля и милость.
Я не знаю дороги назад,
Ты забыла, куда стремилась.

Так стоим на краю весны,
Два надломленных, злых созданья.
Ты мой воздух, мой шрам, мои сны.
Я твоё навсегда молчанье.

Безмолвия купель, где тонут все слова,
Единственная, кому не лгу.
Зрачками вниз, в твои черновики,
Душа летит, распавшись на куски.
На амальгаме чёрного огня
А я шепчу: "Испей, испей меня".

Не в вышине, а здесь, в зелёной крови листа,
В дрожании зари на мокром срезе лета,
В молчании камней, где спит морская даль,
Где корни пьют росу и не ждут ответа.

Не в храме, а в пыльце, осевшей на плече,
В изгибе тропки, что уводит в чащу,
В глазах звериных, светлых, как во тьме свеча,
И в облаках, плывущих, словно в чаше.

Я различаю пульс, один на всех и вся,
Он бьётся в жилах рек и в тонком стебле дрока.
То, что зовут "Творцом", не смотрит с высоты
Оно глядит моими же глазами.

И умирая, я не выйду из игры
Вернусь в неё дождём, корнями, звоном птицы.
Вдох, и во мне звучат все сосны и миры,
Выдох, и я во всём, чему лишь предстоит родиться.

Ни заповеди нет, ни ада, ни греха,
Лишь этот вечный круг.. дыши, покуда дышишь.
И если ты прильнёшь щекой к коре ольхи,
То, может быть, себя нечаянно услышишь.

Моя госпожа, моя вечная мука,
Ты смотришь с улыбкой, как гибнут сады.
В руке твоей острая, злая наука,
На лезвии блики вечерней звезды.

Ты учишь меня не бояться разлуки,
Ты шепчешь: "Всё тленно, лишь боль навсегда",
И в сердце кинжал из твоих рук я поцелую,
Как верный вассал, госпожи города.

И падая ниц на холодные плиты,
Я чувствую губы немеют в крови,
Но даже во тьме, бездыханный, убитый,
Я славлю тебя, повторяя "живи".

У судьбы не глаза, а пустые глазницы,
И уста её стёрты, и лживы страницы.
Я не верил, а верил, молился огню
И рассыпался пеплом навстречу дождю.

В опустелых аллеях, где листья горели,
Доцветали последние трели свирели.
Кто-то звал меня тихо с того берега,
Но ступени вели только в пропасть оврага.

И лежит на столе позабытый платок,
И клубится в стакане остывший глоток.
Всё, что прожито, стало прочитанной книгой,
Где любовь оказалась последним мигом.

Только странно.. сквозь марлю глухого забвенья
Проступают черты, словно тень от растенья.
То ли память жива, то ли стала судьбой
Неизбывная нежность, что спорит с бедой.

Я не жду ни письма, ни случайного слова,
Всё равно не вернётся былое тепло.
Эта комната стала чужой и суровой,
Словно время здесь тихо и зло истекло.

На столе засохший цветок в узком стакане,
Тень ложится углом на холодный паркет.
Мы с тобою остались в чужом, странном стане,
Где на каждый вопрос  только эхо в ответ.

Не кляни ни себя, ни меня, ни дорогу,
Всё сложилось, как вышло  и нечего ждать.
Я приму эту стылую, злую тревогу,
Как последнюю правду, чтоб больше не лгать.

Тихо вечер ложится на крыши,
Город шепчет огнями вдали.
И в дыхании ветра чуть слышно
Растворяются мысли твои.

Звёзды в небе, как крошки света,
Рассыпают холодный след.
И в молчании тёплого лета
Ты находишь на всё ответ.

Всё, что казалось единственно важным,
теряет свой прежний вес.
Не сразу, не резко, почти осторожно,
как свет, уходящий в лес.

И память уже не болит, она светится
тихим, чужим теплом.
Как будто не жизнь это в нас отразилась,
а только её излом.

Мы не исчезаем, мы просто смещаемся
в точки, где нас не ждут.
И там, где когда-то друг в друге спасались,
теперь друг без друга живут.

И память уже не цепляется остро
она, как вода по стеклу:
скользит, не пытаясь вернуть себе доступ
к тому, что ушло в глубину.

В этой комнате всё на своих местах:
пыль, как архив, аккуратно лежит по углам.
Ничего не сломано, просто не так,
как задумывалось когда-то нам.

Город за окнами варится в сером дне,
люди спешат, не считая потерь.
Я научилась не думать о том, что во мне
до сих пор не закрыта одна из дверей.

Город гудит, как уставший, больной механизм,
люди текут, не касаясь чужих орбит.
Я в этом шуме держу свой упрямый эскиз
жить так, как будто внутри ещё что-то горит.

Я не жду, что что-то вернётся,
время не делает круг.
Оно просто дальше несётся,
вычитая из рук.

Я не ищу в этом мире ответа,
он не обязан мне что-то вернуть.
Всё, что казалось началом сюжета,
просто продолжило путь.

И если когда-то покажется странным
то, что не больно уже..
это не холод, это нормальный
сбой в уставшей душе.

Я прячу ночь в холодный переплёт,
Где память плесень на глухих страницах,
Мой страх по венам медленно течёт
И учит сердце биться в темных лицах.

Зеркальный зал глотает мой портрет,
В нём я стою без имени и тени,
Мой собственный, и всё же не ответ,
Как эхо, застрявшее в чужих стенах.

Во мне живёт незримый часовой,
Он сторожит провалы между мыслями,
И каждый вдох становится войной
С собой, с собой разорванной и истинной.

Я выхожу к себе в последний раз,
Где страх давно назначен мне судьбою,
И в темноте я вижу без прикрас:
Мой самый страшный враг –
он носит моё имя.

В подвалах неба капает смола,
И ночь гниёт в прокуренном кармане,
По венам улиц тянется зола,
Как память о сожжённом океане.

Дома ползут, ломая позвонки,
Им снятся крики в ржавых колыбелях,
И тени вяжут чёрные узлы
На горлах окон в выжженных тоннелях.

Луна как шрам на мёртвом полотне,
Её грызёт беззубый холод страха,
А время тонет в собственном вине
И пьёт себя из треснувшего праха.

Я шёл сквозь сон, где мёртвые не спят,
Где каждый вдох как шаг по тонкой кромке,
И понял вдруг: здесь нет пути назад
Здесь мир внутри меня,
а я в его воронке.

Судьба раздает свои карты нам вслепую,
И в танце случайных и резких перемен
Любовь обжигает,оставив рану живую,
А ветер развеивает надежду,как пепел и тлен.

У жизни самые больные сценаристы
Так пусть же их пьесы идут без антракта,
Мы сыграем свои роли,сверх всяких норм.
И может, финал, не прописанный в скрипте,
Окажется тем самым счастливым концом

Закат алый, как рана, пронзил тишину.
Я вышел на арену,но нету трибун. Лишь ветер свистит,как гиены, одну
И ту же насмешку в пустыне безумной.

Песок горит, обжигает босые ноги,
В руке зажата последняя сталь.
Нет ни врага,ни друзей,ни тревоги Лишь этот миг,что подарил мне печаль

И пусть никто не увидит победу,
Не кинет цветов на кровавый песок.
Я здесь останусь.
И пусть след за следом
Ветер заносит. Я выдержать смог.

Смог не сломаться, когда нету цели,
Смог не кричать,когда больно молчать.
И в этой пустыне,на раскалённой постели,
Я научился себя прощать.

Осень в городе это не листва,
Не багрянец,разбросанный по рвам.
Это шорох страниц в пустоте метро,
Где заученные слова давно Облетели,как краска со стен.
Это свет фонарей, что насквозь Пробивает туман,словно гвоздь,
И в прохожем,забывшем своё лицо, Оставляет на сердце холодное кольцо.

Мы скрипучие скобки в чужом дневнике,
Мы архивная пыль на июльском стихе.
Мы ищем тепло в розоватых плитах, Но экраны лишь отсветы дальних орбит.
И за окном,в колодцах дворов, Тишина собирает осколки слов, Чтобы выстроить новую осень.
Без нас.
Чтоб дышал универсальный,безликий час.

А душа?..А душа проводник.
Между строк. Где ещё не иссяк
Тот раствор тишины и огня,
Что зовут и поныне душа.
Не смотрите же в небо с мольбой Оно стынет стеклянной слезой.

Ты мой свет в подвалах боли,
Ты мой дом в чужой войне.
Я ушёл не по неволе,
Просто тьма шепнула мне.

Но, когда срывался с крыш я,
На губах была одна:
Ты моя живая тишь,
Беспощадная весна.

Я не бог, и не герой,
Кровь не розы на ладони…
Но всю жизнь хотел быть твой,
Даже если весь в погоне.

Если всё уйдёт в закат
Я останусь между строк.
Ты мой свет, мой звон, мой ад,
Что меня с собой зовёт.

Мы между вспышкой и тенью,
Между вопросом и сном.
Вечно бредём в отраженье
Мира, что стал нам ничьим домом.

Мы — не начало и не конец,
Не бог, не бездна, не бунт.
Мы — отражение чьих-то сердец,
Слепки из мыслей и лун.

Что есть «я»?
Пепел на коже?
Или дыхание в никуда?
Если всё в этом мире похоже,
Значит, и смерть как вода?

Смысл ускользает, как ветер,
Становится дымом, строкой.
Может, мы лишь ошибки в свете,
Что думает, будто он — Бог.

Но в каждом из нас есть искра,
Что тлеет, но не сгорает.
Мы — не ответы, мы — письма
Которых никто не читает.

Она стояла на уступе
Из тишины и мёртвых фраз.
В глазах не боль,
А будто пусто,
Как будто кто-то выключил рассказ.

Внутри огонь, но он без звука,
Как будто плакал не всерьёз.
И каждый день
Новая мука,
Что нарисована без слёз.

Её не видно в чьих-то списках.
Она не в моде, не в цене.
Она — как выстрел без пролога,
Она — как тень при лунном дне.

Её не носят, как медали,
Не вспоминают, ни при чём.
Но если ты взглянешь под маску
Ты вдруг замрёшь: в ней свет с мечом.

Она не просит. Не прощает.
Она идёт сквозь грязь и лед.
Она мечтала умирая.
И не сдаётся. И живёт.

Я шагаю по улицам,
которые не знают меня,
хотя я здесь,
как будто слепой среди света.

Мои руки пусты,
как воздух между звездами,
и даже тени
не хотят оставаться со мной.

Я говорю,
но голос мой тонет
в безмолвии множества лиц.

Взгляд мой ищет что-то,
что давно исчезло,
как забытый сон,
который не хочется вспоминать.

Время проходит сквозь меня,
как ветер сквозь ветви,
оставляя холод и пустоту.

И я — всего лишь отблеск,
что забыл своё имя,
и перестал ждать
света на рассвете.

Меж светом и бездной, в туманной мгле,
Где время сплело свою паутину,
Сошлись в поединке, на самом краю,
Две Вечности — Жизнь и Смерть наяву.

Жизнь — пламенем алым, цветущим огнём,
Ей страстно и нежно душа желанна.
Она рассыпает росинки на лоб,
Травой шелестит, обнимает, как друг.
Зовёт в переулки, где смех и вино,
Где солнце целует открытое окно.
Она ароматом цветущих ветвей
Твердит: «Оглянись! Ты так молод, поверь!»
Услышь соловья! Распахни небеса!
Вкуси этот миг! Ведь продлится едва...»

Но Смерть — тень беззвучна, прохладна, легка,
Она — тишина за опущенным веком,
Покров ледяной на горячем навесе,
Ей близко бормотанье вечной воды,
Песчинки паденье, конец суеты.
Она шепчет: «Слушай... как тихо кругом...
Забудь суету. Отдохни. Отдохни.
Пройди за черту, где покой лишь один,
Где вечность — лишь тень от погасших былин...»

Они рвут душу, то жар, то лед.
То буйство цветов, то сухой поворот.
То смех, обжигающий сердце до дна,
То мгла, что в себя без остатка втянет.
В душе поле битвы: там вьюга, струна,
Там семя надежды и пепел семян.

И Человек в центре, меж двух этих сил,
Колеблется, мучится, сердцем поник.
Кому он достанется? В чьи же владенья?
В сады ли цветущие? В лоно забвенья?
Он тянется к Солнцу... Но Тень так близка...
Покуда дышит — длится эа война.

Ветер воет, не просто ветер,
А как голос забытой души.
Лес молчит, но в его ответе
Скрыты древние виражи.

Старый мох на коре как раны,
Кто их тронет узнает страх.
Здесь растут не цветы, а тайны,
Что шепчут прямо в сердцах.

Ты ступаешь, трещит под ногами
Не трава, а дыханье земли.
Что-то спит между корнями,
И во сне повторяет: «Иди».

Но куда? За тобой туманы,
Впереди череда зеркал.
Каждое шепчет: «Ты — не то самое»,
Но кто ты, никто не сказал.

Ты, наверное, спишь, как ребёнок — в земле,
Без забот, без тревог, без утрат и обмана.
А я до сих пор всё живу — на игле
Из обид, что звучали случайно и рано.

Я хотела прийти — всё никак не могла,
То дела, то слова — всё мешало проститься.
Я всё думала: «Время ещё...». А ушла
Ты внезапно. Как птица, что рвётся разбиться.

Ты прощала мне капризы, молчанье, грозу,
И смеялась, когда я бросалась в безумство.
А теперь мне с тобой — не найти слов внизу,
Хоть я выучила до слёз это чувство.

Я мечтала сказать, что горжусь, что люблю.
Что прощаю. Что помню. Что всё же — живая.
Но ты где-то там. И я в этом письме
Только шепчущим сердцем тебя обнимаю.

Она не ждёт любви под солнцем знойным,
Ей не нужны объятья человечьи,
Её душа – сосуд с тоской спокойной –
Влюблена в свет, что льётся с высоты предтечи.

О, лунный луч! Холодный жених ночи,
Ты не обманешь, не предашь напрасно.
Твои уста – сиянье в злой упроче,
Твоя любовь – как рана влажно-ясная.

Она идёт — как штиль перед бедою,
Несёт в глазах заброшенные храмы,
Ты для неё — бог, отвергший святое,
А ночь глядит серебряными снами.

Ты льешься на ладонь – она дрожит,
Ты гладишь щёку – словно иней вечный.
Ты сердце колдовское охладишь,
Но разве это боль? Нет, миг беспечный.

Она ловит тебя в стеклянный фиал,
Чтоб пить в полночь, как зелье одиночества.
Твой свет – её единственный проклятый идеал,
Её безумье, боль и тень пророчества.

Она поёт тебе – не голосом, а тишей,
Травой сухой, ветрами в трубах башен.
Ты озаряешь путь её нелиший,
Где тени шепчут: "Верь! Не стань же прахом..!

Она сплетёт из нитей твоего сиянья
Плащ невидимый от глаз дня ядовитых.
Ты – щит её от солнечного зла горенья,
От криков петухов, лучей обидчивых.

Но знает ведьма: эта страсть на грани,
Ты не согреешь, не ответишь взглядом.
Ты – призрак, лик на влажном полотняном,
Путь в никуда с холодным серафимным гадом

И всё ж... Когда туман съедает дали
Она готова в серебре сгореть безгласно,
Чтоб только раз твои уста прильнули
К её устам – так больно, так прекрасно!
Чтоб стать одной из тысяч лунных трещин,
Исчезнуть в нём – навек, бесследно, властно

Ты снилась мне — тихо, в изгибах теней,
Ты пела мне шёпотом звёзд.
Ты шла сквозь потери, сквозь призраков дней,
Несла свой невидимый мост.

Ты не была в списке. Ни в книге, ни в карте.
Ты — тайна, забытая в лунной расплате.
Ты — небо без дна, ты — безликая дверца,
Ты — то самое-самое, в самое сердце.